• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: эмма (список заголовков)
03:10 

Voient ton triomphe et notre gloire!
А шо, чем не Элеонор? Разве что не шатенка. Нашла тут. Я бы такую, наверно, даже купила. Хороша мадама! :heart: Да не Вот бы нама! :D

@темы: Эмма, Стырено, Ссылки

05:28 

Voient ton triomphe et notre gloire!
Упицо Убицо, как тяжело описывать позы, ночь не спамши, а прошлую ночь (точнее, утро) спамши три часа. -_- На 9 часов сегодня заказали такси на дачу, дочки бочки выливать. Надеюсь, не сдохну без сна. :D Охота пуще неволи! Хочу скорее эпизод дописать, а торчу пока на одном абзаце. Короче, у Виктора с Элеонар Элеонор Камасутра: он её хочет в окно выкинуть, а она его об трюмо башкой хренакнуть (раз уж он не доится :laugh: боится, что она ему глаз выбьет выстрелом, ибо у неё в руке ещё заряженный пистолетег...), но пока держат баланс перед рывком, а автору нужно описать, как это непотребство видит героиня, которая сидит в гардеробной и которой (героине) вылазить нельзя, иначе в такой напряжённый момент кто-нибудь кого-нибудь сразу замочит. В общем, драматицкая сцена, всем в любом случае пинзес, а я уже ржу просто вместо того, чтобы что-то соображать. :laugh:

@темы: Эмма, Мысли вслух

08:18 

lock Доступ к записи ограничен

Voient ton triomphe et notre gloire!
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
16:44 

Гарант целомудрия (окончание диалога).

Voient ton triomphe et notre gloire!
– А по-моему, ты опять не совсем честен с собой. Лично я не заметила никакого отвращения, когда Люка тебя обнял, – продолжала я, стараясь подражать его уверенному, вескому тону.
– Что ж, каюсь, грешен. – Виктор поджал губы и скромно скосил взгляд в сторону. – Просто мне его жаль. Он хороший человек и очень даже талантливый художник, только мало в себя верит. Не то чтоб я маялся угрызениями совести, что пользуюсь этим. Всё-таки на войне как на войне. Но может быть, я узнаю в нём себя. – Он повёл плечами, словно отряхиваясь, и его затенённом взгляде, как мне показалось, блеснула даже чересчур легкомысленная насмешка. – Впрочем, в мою защиту есть одно смягчающее обстоятельство: я молодой врач, мне ещё хочется во что бы то ни стало всем помогать, всех защищать и вытягивать из передряг. Скоро исправлюсь! Отщёлкнет предохранитель от перегрузок, и всё придёт в норму.
Я так и не поняла, иронизирует он или нет и почему говорит как не о себе, а о каком-то автомате, да ещё и заведомо неисправном.
– Это не норма, а наоборот, по-моему, чёрствость и жестокость. Таких докторов близко нельзя подпускать к больным, да и к студентам, чтобы не вводили среди молодых врачей моду на бессердечие. Если жалость – плохо, что же тогда хорошо?
Он качнул головой, как бы не претендуя глаголить истину в последней инстанции.
– Сострадание.
– А в чём разница?
– Сострадание даёт возможность, чувствуя и понимая тяготы человека, полноценно работать и помочь ему. Жалость стирает границы между тобой и другой личностью, делает обоих слабыми, парализует волю и лишает ясности мыслей. Увы, это грех, который передаётся по наследству. Жалости учат не профессора медицины, а отношения в собственной семье.
Я была поражена, что слышу от него такие странные морально-этические максимы. Мне самой часто становилось жаль Виктора, особенно когда речь заходила о его личной жизни, и я всегда считала такие чувства к нему безусловно добрыми, даже прекрасными. А вот оказывалось, для него всё было иначе, и может быть, вовсе не желая того, я могла ему навредить.
– Грех? – переспросила я. – Неужели такой большой?
– Если не в религиозном, то во всяком случае в общечеловеческом смысле.
– И он даже страшнее, чем воровство или прелюбодеяние?
Виктор засмеялся и, приобняв меня, похлопал по плечу.
– Ну, во всяком случае не страшнее, чем воровство с целью прелюбодеяния из жалости. Хотя это уж точно не в случае Люка. Только не говори ему, ладно? Не люблю никого разочаровывать. Я подумаю, как его приободрить, но не более того. У меня давно иммунитет к деструктивным внушениям, справлюсь.
– Ладно! – проворчала я, смущённо утыкаясь ему в подмышку. – Если тебе так смешно, жалости ты от меня не дождёшься! Буду с тобой жуткой врединой и мерзкой брюзгой!
– Отлично, на том и порешим, – довольно хихикнув, согласился он.

@темы: Роман, Эмма

23:09 

Voient ton triomphe et notre gloire!
Пока придумалась вот такая аннотация к «Эмме»:

«Авантюрная история о поиске идеальной любви и переживании разрыва, о бескорыстной жажде чужого личного счастья и хрупкости дружбы, о войне полов и тонком балансе мужского и женского».

@темы: Роман, Эмма

14:05 

lock Доступ к записи ограничен

Voient ton triomphe et notre gloire!
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
22:09 

Дуэль 6. (Два курильщика.)

Voient ton triomphe et notre gloire!
Не понимая, что происходит, но чувствуя, опаздываю, я подскочила ближе и посветила фонариком внутрь, стараясь направить луч так, чтобы его не загораживала голова Виктора, а его самого чтобы не слепило. На моё удивление, в мусорном баке ничего не было, кроме нескольких окурков. Правда, амбре шло такое, словно бак никогда не чистили и в нем скопился зловонный дух самых разных прогорклых и подмоченных табаков. Новоявленный любитель гадкого миазма, Виктор уцепил щипчиками коричневый окурок, поднял его, полюбовался и поднёс к носу.
Луч из моих рук скользнул чуть наискось, влево, но Виктор взял меня за запястье и направил свет в противоположном направлении, к центру террасы. Окон тут не было, с первого этажа нас вообще не могли заметить: слева вид прикрывал выступ дома. А от наблюдений со второго этажа спасал козырёк. Единственным окошком, откуда открывался обзор, хотя и минимальный, была фрамуга в моей ванной. И то Виктору, когда он впервые ночевал у меня, для того, чтобы разглядеть краешек террасы, потребовалось влезть на унитаз. Однако Элеонор, хоть и высокая, но всё-таки пониже Виктора, должна была не только повторить сей трюк, но сначала взгромоздить на унитаз что-нибудь наподобие табуреточки или ящика. Пожалуй, на такое мероприятие истинная аристократка не решилась бы. Мы оказались неуязвимы для её глаз, и я только надеялась на отсутствие в стене секретных щёлок или смотровых окошек. А вот пущенный вовне свет фонарика мог бы в два счёта нас выдать. Наконец, сообразив это, я осторожнее повела луч в пол. Если б нас с Виктором застукали роющимися в мусоре, мне было бы стыдно гораздо больше, чем если б даже целующимися. И зачем ему приспичило рисковать?
Виктор вскинул голову, чтобы голос не резонировал в урне, и высоко поднял руку с окурком.
– Узнаёшь букет?
Я вытянула шею и принюхалась. Необычное курево и пахло специфически: более крепко, смолисто, яблочно-лимонно.
– Цитрус. Хорошая сигаретка, прямо-таки дорогой парфюм. – Вслед за Виктором я тоже перешла на шёпот, и, если кто-то пытался нас подслушивать, мог бы принять диалог двух курильщиков за любовное воркование.
– Это сигарилла, их обычно ароматизируют. Бразильский покровной лист, а в начинке – табак индонезийских, бразильских, доминиканских сортов. Классический букет с цитрусовым и немного древесным оттенком. Ну, где мы такое встречали?
Чуть ни ткнувшись носом в окурок, я принюхалась ещё раз и теперь ярче уловила древесные нотки – почти отталкивающе приторные в сочетании с цитрусом. Наверно, если раскурить эту сигариллу, шибало бы как от только что открытой банки с лаком. И мне вдруг вспомнилась вишнёво-лакированная приборная панель Фиата.
– Машина Люка, – прошептала я.
Виктор улыбнулся и поиграл бровями, будто я выиграла главный приз.

@темы: Роман, Эмма

07:42 

Дуэль. 5. (Мусорка.)

Voient ton triomphe et notre gloire!
Виктор усмехнулся и почему-то стал закатывать рукава рубашки.
– В качестве неизбежных объяснений у меня просьба: от тебя требуется лишь ассистировать мне. – Забыв, кажется, обо всей своей конспирации, он больше не шептал, а говорил во всех смыслах обычным голосом: достаточно громко и с дурацкой важной манерой, которая появлялась у него, когда он напускал на себя официальную светскость.
– Ладно, валяй, – небрежно согласилась я. Во всяком случае, после шутки с фонариком никаких подвохов, я надеялась, не будет.
Мы стояли около мусорной урны в виде небольшой бронзовой колонны коринфского ордера. Пожалуй, мне ещё нигде не попадались более нелепые гедонистические символы, потому на меня эта утончённая помойка, украшенная тончайшими лозами и спелыми, блестящими гроздьями винограда, нагоняла тоску. И вдруг Виктор одним движением, бесшумно и легко своротил капитель, будто знал, как эта крышка крепится, и пристороил её рядом с урной. Я хотела было спросить, не вздумал ли он тайком свинячить назло своей даме сердца, но Виктор, не давая мне произнести ни звука, заметил:
– Не повезёт той девушке, которая влюбится в меня.
Я фыркнула. Да уж, если он по помойкам шарить не брезговал, я склонна была вновь согласиться. Мне же оставалось только уповать на то, что Виктор не собирается запихивать меня в мусорку, что, наверно, он охотно сделал бы с любой представительницей прекрасного пола.
– А если та девушка уже влюбилась? – спросила я.
– Мне её искренне жаль! – изрёк он пафосно холодным тоном.
– Ха-ха! С чего ты себя так недооцениваешь, хвалёный сердцеед?
– Взгляни на меня. А твоё неприступное для мужчин сердце устоит ли? – Он вправду потянулся к моему сердцу, аккуратно отвернул полу своего пиджака, висевшего на мне примерно как полупальто, достал из внутреннего кармана портсигар, открыл его и, взглядом призывая моё внимание, нажал изнутри на одну из двух петелек возле кнопочки-замочка. Золотые створки дрогнули, и вдруг их стало не две, а три: открылось второе потайное отделение. Виктор достал из него небольшой пинцет, похожий на щипчики для бровей, и продемонстрировал мне.
– Что это? Для чего? – удивилась я.
– Знаем ли мы, что мы носим на сердце? – словно цитируя древнегреческий эпос, Виктор захлопнул отделение с сигаретами, поднял мою левую руку и поместил на ладонь портсигар пустым отделением вверх. Затем вновь достал фонарик, включил его и вложил мне в правую руку, пропев: – Свети мне, звезда моя!
Это была кульминация. Я чувствовала себя так, будто из меня сделали статую египетской богини со знаками власти в руках и теперь я обязана была строго соответствовать образу. Наверно, прохвосту Люка, собиравшемуся нарядить меня Ганимедом, чтобы писать картину на античный сюжет, до Виктора было далеко. Не наигранно, по-настоящему довольный, он указал на мусорку и, торопливо встав перед ней на колени, полез туда рукой с пинцетом.

@темы: Эмма, Роман

07:23 

lock Доступ к записи ограничен

Voient ton triomphe et notre gloire!
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
19:03 

lock Доступ к записи ограничен

Voient ton triomphe et notre gloire!
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
22:21 

Фонарик.

Voient ton triomphe et notre gloire!
— Сделай доброе дело — постой на шухере, пока я обыщу её гардеробную.
— Тебя что, интересуют женские ночные сорочки?
— Нет. Меня интересует исключительно то, что спрятано под ними. Если она войдёт, изобразим, что мы целовались.
— Да она не поверит!
— Так — поверит. — Он ущипнул меня за щёки и энергично растёр.
— Ай! Что ты делаешь?! — Я стала отбиваться, изо всех сил замахав руками. Он тут же отстал.
— Ну, изображаю лёгкое смущение на твоём лице.
— А по-моему, ты хочешь изобразить из меня прожорливого хомяка! Себе лучше потри! — воскликнула я, во избежание закрыв щёки ладонями.
Он невинно усмехнулся.
— Зачем? У меня фонарик есть.
— Вот его и потри!
С улыбкой он повёл бровью.
— Ну, это же не лампа Аладдина.
Я закрыла руками всё лицо.
— Боже! Зачем я только ввязалась в твои авантюры!

@темы: Эмма, Роман

22:18 

Дуэль. 2.

Voient ton triomphe et notre gloire!
Виктор поморщился, будто услышал несусветную глупость.
– Ну что ты за женщина? Разве ты можешь без шантажа?
– Шантажа? – изумилась Элеонор. – Где же тебе он померещился? Если женщина немного умнее, чем ты ожидаешь, тебе уже чудятся опасности и ты готов объявить её ведьмой?
– Я такого не говорил, – процедил Виктор, и мне показалось, у него дёрнулись руки, будто он хотел скомкать, стиснуть что-то.
– Скажи, разве был какой-то шантаж? – обратилась Элеонор ко мне.
– Вроде нет. – Я покачала головой.
– Ну вот, и говорить не о чем. Лучше играй, – жёстко приказала она Виктору. – В салонах принято развлекать прекрасных дам, а не хамить им. Что-нибудь из Шопена, пожалуйста.
Пылая от гнева, нервно бледный, Виктор порывисто развернулся, подошёл к роялю, со стуком поднял крышку, хищно замахнулся над клавишами – и грянули оглушительные аккорды похоронного марша. Вполне хватило, чтобы узнать мелодию. Но вдруг музыка оборвалась, потянувшись тревожно стихающим звоном.
– Шопен! – мстительно заявил Виктор. – Дальше не помню.
Будто подхватив последнюю ноту, только на пару октав выше, Элеонор от души расхохоталась. Она подошла к Виктору, мягко возложила руку ему на плечо и скомандовала:
– Сядь! Подумай о родителях и сыграй так, как будто хочешь их порадовать. Ты ведь не стал бы играть им траурный марш?
На моё удивление, Виктор подчинился. Хмурый, если не сказать, уничтоженный, он сел за рояль, поставил руки, словно профессиональный пианист, и его пальцы скользнули по клавишам. Зазвучала приятная, спокойная мелодия. Если бы я закрыла глаза, то мне бы представился прохладный летний сад или нежный, как поцелуй, морской бриз. Наверняка это сочинил Шопен. Однако лицо Виктора стало таким сосредоточенным, таким измождённым, будто он яркой, солнечной игрой пытался сдержать надвигающуюся бурю или даже грандиозный катаклизм. Вот это была музыка!
Довольная Элеонор подошла ко мне и села рядом.
– Как ты считаешь, он красивый?
– Кто? Шопен? – переспросила я.
читать дальше

@темы: Роман, Эмма

15:15 

lock Доступ к записи ограничен

Voient ton triomphe et notre gloire!
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
01:23 

Месть художника (продолжение).

Voient ton triomphe et notre gloire!
Люка отсутствующе молчал. Я тоже молчала, интуитивно пытаясь слиться с кожаным водительским креслом. Наверно, потому обо мне забыли. Виктор не торопил: на аукцион им обоим, видимо, уже стало плевать. А ведь накануне Виктор так хвастался, что получил от некого щедрого пациента кругленькую сумму и теперь хочет выгодно вложиться. Но что если это не живые деньги? Что если это – информация, которую ему нашептали сплетники, а он решил использовать её, то бишь под нужным соусом преподнести Люка? Сам ведь только что признался: пациенты расплачиваются ценными сведениями. Может, именно от Люка он ждал денег или какой-то иной выгоды? Пока я волновалась насчёт элитных торгов, сделка шла уже полным ходом. Антиквариатом были не картины Позднего Возрождения, антиквариатом был старый художник – старомодный, потешный, безобидный зануда, которого Виктор немилосердно разгромил в пух и прах. Мне стало жалко беднягу.
Загнанный в угол, но пытающийся сохранять достоинство, Люка вздохнул и торжественно заговорил:
– Да, вы правы. Моё время прошло. Настала эпоха таких, как вы. В духе вашего поколения – считать себя экспертом во всём, но ваша самонадеянность придаёт вам силы. Я завидую и молодым, и тем стреляным воробьям, кто сумел приспособиться, тем, у кого хватило таланта. Мне же ничего больше не остаётся. – Протянув руку, он хозяйски возложил пятерню поверх бумаг на коленях Виктора. – Я подпишу всё, что хотите. Гораздо больше, чем поклонники, мне нужен тот, кто испепеляет врагов. А вам нужен человек-штамп для контрассигнаций на ваших доносах. Зачем вам пустые храмы и мёртвые боги? Пусть я трус, но я докажу вам, что смелость – ничто. Без неё тоже можно покорить сердца и взойти на Олимп.
Разрыдаться можно было: какая горчайшая безысходность, но и какое мужественное принятие своей слабости! Невольно всхлипнув, я вытерла нос тыльной стороной ладони и притаилась, чтобы только осторожно выглядывать между креслами.
Однако Виктора не проняло. Наоборот, он жёстко нахмурился, его глаза потемнели, не предвещая ничего хорошего. И мне почему-то показалось, в салоне меркнет свет и вот-вот закрутится ураган, который разнесёт жмущую нам троим коробочку Фиата. Просунув конверт между пальцами Люка, Виктор заставил его забрать себе донос и отчеканил – холодно и чертовски красиво, как диктор на радио:
– Не надейтесь. Я не заключаю длительных контрактов.
Люка обмяк на спинке сиденья и почему-то заулыбался, будто выиграл дуэль.
– Юпитер сердится. Ну-ну! Зачем же? Вам не придётся жалеть, если отступите от правила.
Буря потихоньку стихла. Виктор смотрел на оппонента хоть и недовольно, но уже снисходительнее.
– Зато ваш талант многое потеряет. Берегите его. Даже если внимательные посетители выставок догадываются, что в каждой картине вы рисуете себя, они понятия не имеют, для каких целей. Сами справитесь, вы это чувствуете. Вам не хватает лишь немного удачи, и она у вас будет. – Из внутреннего кармана пиджака Виктор достал узкий чёрный футлярчик, вынул из него эбонитово-чёрную ручку, инкрустированную золотом, и протянул изумлённому Люка, словно материализованную удачу.
Тот принял её, иронично прорекламировав:
– Очень удобно, портативное перо осведомителя. Любая кляуза в любое время в любом месте.
– Кто нужно узнает бумагу, шрифт и чернила, не говоря уж о слоге, – нехотя проворчал Виктор. – При любом автографе это гарантия того, что делом займутся внимательно, однако без лишних вопросов подписанту. Но увы, какой бы вопиющей ни была истина, даже при формальной анонимности не начинают официального расследования.
Люка почему-то ещё больше обрадовался, прямо-таки засиял. Он извлёк из конверта листы и выложил второй сверху, затем снял колпачок ручки, немного подержал её золотым пёрышком вниз, поглядев на кончик, будто на нём помещался огромный прекрасный мир, и чиркнул внизу страницы своё полное имя.

@темы: Роман, Эмма

01:43 

Месть художника (вычитанный отрывок).

Voient ton triomphe et notre gloire!
– Торгуете секретами?
– Конечно, нет. Мои пациенты неприкосновенны. Иногда со мной расплачиваются информацией. Врачебной этике это не противоречит.
Люка хмуро и внимательно уткнулся в «счастливое» письмо, будто оно уже стало убежищем от более мучительных страхов.
– Если текст ваш, почему бы вам самому не поставить подпись?
– Хотя бы некоторые заявления должен брать на себя кто-то другой.
Люка вскинул негодующий взгляд.
– Чтобы вы оклеветали его? И много доносов строчите?
– Достаточно, чтобы делать это профессионально.
– Я не буду подписывать. – Люка презрительно вернул бумаги, надул щёки и выдохнул.
– А я вам и не предлагаю. – Хладнокровный Виктор бережно вложил свой опус в конверт. – Для этого нужна смелость, у вас её нет. Я вас не виню: вы человек прошлого века. За истеричными воплями о чести, о допотопных идеалах вы прячете банальную трусость. Вы алчете славы и ядом исходите, грезя о мести конкурентам, но не способны даже мелко напакостить, не то что сжечь храм Артемиды.
Люка опешил.
– Какой смысл рисковать всем? Если узнает, он обвинит меня в том же, да ещё уличит в лжесвидетельстве и обмане правосудия. Скандал раздует грандиозный!
– Никто не узнает вашего имени: закон хорошо защищает информаторов. Иначе я бы этим не занимался.
Люка вздохнул и стал задумчиво перебирать пряди своих лёгких, матово блестящих волос.
– Я считал, вы просто милый парень с очаровательной улыбкой, а вы акула. – Он поцокал языком. – Как изменился мир! Прежде чтобы завоевать поклонников, достаточно было свободно творить, а теперь от тебя ещё требуют смелости сжечь храм. Даже мерзавцы нынче максималисты. Знаете, Виктор, вы будете позировать мне для Дориана Грея.
– Назовёте картину «Месть художника»? У смешного поколения смешные антигерои. Ваш Дориан – идиот. У него ничего не было, кроме красоты, вернее, он смирился с этим. Разве я на него похож? Красота вовсе не здесь. – Виктор сделал кистью руки жест, как бы обобщая внешность.
– Я теперь очень сомневаюсь, что у вас она – здесь. – Люка с горечью указал на область сердца.
– Тут! – Виктор дотронулся до виска. – Красота – это способность убеждать в том, что ты красив. А смелость – способность заставлять других делать то, что тебе нужно. Чёрт бы с тем, что вы сами не годитесь ни на что и ваша карьера стремительно рушится. Пишите своего Дориана с себя и всласть упивайтесь им. Вы же свихнётесь без поклонников – так хоть имитацией обойдётесь. Но перед вами тот, кто способен осуществить все ваши честолюбивые мечты, а вы боитесь даже пальцем пошевелить. Что я должен о вас думать?
Я и сама не знала, что мне думать об их выяснении отношений. Отповедь Виктора звучала чересчур сердито для шапочно знакомого и чересчур неумолимо – при том, что он распекал человека более чем вдвое старше. Как-то плохо стыковалось такое бессовестное неуважение с его обычной добротой и мягкостью. Если только не было своеобразной заботой.

@темы: Роман, Эмма

11:30 

Месть художника.

Voient ton triomphe et notre gloire!
Ни по его экстравагантной внешности, ни тем более по роскошному Фиату, к которому он подвёл нас, невозможно было предположить какие-либо финансовые затруднения. И как догадался Виктор? Если только знал заранее.
Люка пустил меня за руль. Тайком взявшись за блестящую хромированную баранку со вставками из слоновой кости, я вдохнула запах нового авто – сухой, кожаный, с лёгкими головокружительными нотками лемонграсса. Так же изумлённо, как я на неё, лакированная приборная панель глядела на меня большими круглыми глазами – спидометром и топливным датчиком. В зеркале над ней мелькнул непреклонный указующий перст Виктора. Открылась задняя дверца, Фиат сделал податливый реверанс навстречу хозяину: Люка сел на пассажирское сиденье, в тень под откидным верхом. Следом залез Виктор и решительно захлопнул дверцу. Я обернулась – и не узнала его. Сосредоточенный, как на суде, он по-деловому вынул из конверта пару машинописных страниц и отдал художнику, а конвертом закрыл боковое окошко – мера, как мне показалось, излишняя. Вряд ли кто-то с тротуара мог прочесть мелкий шрифт, не говоря уже о том, что никому бы и в голову не пришло совать нос в чужую жизнь, откровенно пялясь в тёмный салон чужого авто.
– Если что-то стоящее, считайте меня своим большим должником. – Люка заинтересованно забегал взглядом по строчкам. – Он столько лет переходит мне дорогу – я подпишу что угодно.
Виктор усмехнулся.
– По-вашему, это и есть справедливость?
Люка хотел ответить привычной светской колкостью, но вдруг застыл с остекленевшими от ужаса глазами и выпалил:
– Не может быть! Это всё правда?
– Какая разница? – жёстко и немного брезгливо сказал Виктор. – В любом случае гарантирован скандал, который основательно попортит ему кровь.
– Нет, вы не понимаете, разница есть! – Очнувшись, Люка жадно дочитал первую страницу и накинулся на вторую. – Неужели он сумел?!
– Полиция разберётся.
Тут и я встревожилась. Похоже, всё было не так безобидно. Меня особо не волновало, что друг пытался втянуть меня в свою аферу. Как бы он сам вовремя выпутался, если уж грозило дойти до полиции.
читать дальше

@темы: Эмма, Роман

08:32 

Voient ton triomphe et notre gloire!
Да-да-да, обвинение: подговаривал уподобиться Герострату и сжечь храм Артемиды. :laugh:

@темы: Роман, Стёб, Эмма

18:31 

Отчаявшийся маэстро, или Хвост, который виляет собакой. (Перед аукционом).

Voient ton triomphe et notre gloire!
– Виктор! Не ожидал вас увидеть.
К нам подошёл невысокий господин лет шестидесяти, моложавый и претенциозный: его травянисто-зелёный жаккардовый пиджак, будто скроенный из мебельной обивки, составлял яркий контраст чёрным брюкам и чёрной шёлковой рубашке со стоячим воротничком. У господина было светлое, открытое лицо, казалось, тренированное изображать романтический флёр. По длинным тёмно-русым волосам, почти до плеч, по мефистофелевской бородке с проседью нетрудно было догадаться, что перед нами господин Люка, известный художник.
Виктор обернулся, спрятал за спину конверт с документами и загадочно поднёс палец к губам.
– Тсс! Значит, вы меня не видели. Меня здесь нет.
– Бросьте шутить, Виктор. Что вы тут делаете?
– Анри, вы знакомы с моей очаровательной спутницей? – Виктор положил руку мне между лопаток и решительно, даже грубовато, выдвинул меня вперёд, будто шахматист – самую сильную фигуру. – Практически ваша коллега, новая протеже Пьера и Элеонор.
Вряд ли меня так уж смело можно было назвать «очаровательной», а тем более коллегой именитого живописца, да и кроме того, что давали мне кров над головой, Элеонор и Пьер мне больше никак не покровительствовали. Но мне стало интересно, с каким расчётом Виктор так представил меня, и я решила подыгрывать.
Художник в недоумении окинул меня пристальным взглядом, но вежливо кивнул.
– Да, мы знакомы. Вы рисуете, мадемуазель?
– Я работаю вышибалой в театре. Вышибаю бывших режиссёрских любовниц, когда они приходят поскандалить. Да, а на досуге люблю и порисовать что-нибудь.
Люка снисходительно улыбнулся.
– Порисовать то, как вышибаете режиссёрских любовниц? Так вот почему я помню вас на недавней премьере. – И вновь обратился к Виктору: – Но вы ушли от ответа, хитрец. Подыскиваете что-нибудь себе?
Тот покачал головой.
– Вовсе нет. Ну, точнее, не себе. А вы?
– А я пришёл посмотреть на старинные работы, которых, возможно, нам больше никогда не увидеть, – так сокрушённо заявил Люка, что мне показалось, он слегка привирает.
– Если что-то узнаю, постараюсь организовать для вас экскурсии, – то ли успокоил, то ли съязвил Виктор. – Как нынче ваши дела? Идут в гору? Судя по тому, что вы отлично выглядите, полагаю, не очень.
читать дальше

@темы: Эмма, Роман

09:36 

Свободу Жозе - 3 (Непорочные деньги)

Voient ton triomphe et notre gloire!
– Хризантемы? Это же ромашки. Я их ненавижу.
Судя по слегка надменной гримасе Виктора, он не счёл мой ответ достойным его девушки, пусть даже мнимой.
– Ну, скорее, астры.
– Всё равно ромашки. Мне нравится белокрыльник, лилии, ещё орхидеи. Только не жёлтые, не люблю жёлтые цветы. После них обязательно что-нибудь случается.
Виктор оценивающе качнул головой.
– Да уж, сложность. Лилии слишком дорогие, орхидеи тем более. А белокрыльник – не женский цветок.
– С чего ты взял? Ну, подари мужской, раз уж всё равно меня за мальчика принимают.
– Я нет, – возразил он.
– Ну, тогда успокойся и ничего не дари. Всё же не по-настоящему.
– Подарю хризантемы. Если сильно раскошелюсь, будет слишком неправдоподобно, – крайне серьёзно пояснил он.
– Ох, скряга! – проворчала я и дёрнула рукой, чтоб хлопнуть его по плечу, но его пальцы сжали моё запястье чуть жёстче. – Хорошо, что тебе не приходится дарить девушкам цветы.
– Сам счастлив, – усмехнулся он. – В какой день ты свободна? Давай сходим в картинную галерею на старых мастеров? Или лучше на аукцион живописи. Была когда-нибудь? Очень интересно понаблюдать за участниками. Не представляешь, какие типажи. Вот это настоящие скряги, испорченные, капризные, одержимые. Порочные деньги порочно тратятся.
– Что-то ты без пиетета к ценителям прекрасного.
– Они его и не заслуживают, – уверенно кивнул он. – Большинство этих ценителей заработали состояния откровенным воровством, и я бы с удовольствием избавил их от непомерного груза.
Я взглянула на его лицо. Был он маньяком или прикидывался, однако самонадеянность полностью противоречила его рациональному консюмеризму, предписывающему всё использовать ради всего.
– Тебя трудно представить в образе Робин Гуда. Курам на смех!
– Почему это? – фыркнул он и насупился, будто моё замечание задело его за живое. – Разве быть немножко Робин Гудом я не имею права?
– Имеешь, даже настолько, насколько жадничаешь на цветы.
– Цветы завянут! – взмолился он. – Разве тебе их не жаль?
– Ну да, – признала я, отвернувшись. – Хотя мы все завянем когда-нибудь. Тогда и смысл во всём?
– Смысл прост: быть счастливым и без вопросов о смысле. И порой даже без цветов.
Я вздохнула. Конечно, кто-то мог жить в своё удовольствие, ни о чём не думать, делать карьеру, без обязательств развлекаться и любить по-настоящему только собственную драгоценную персону. Может, со мной было что-то не так, но я чувствовала за этим пустоту и даже когда пыталась вообразить себя правильной, мне становилось безнадёжно и тоскливо.
– А если для кого-то собирание антиквариата – это поиск потерянной души? – спросила я. – Ты не думал, что среди коллекционеров, как и среди людей вообще, есть разные? Что там говорится о хотя бы одном праведнике? Забыла. Ну, ты лучше меня помнишь.
– Вот оно как? Теперь понятно, почему коллекционеры – феноменальные долгожители: не могут покинуть этот мир, пока не найдут свои души, давным-давно заточённые в старинных клетках-блохоловках.
Я схватила его руки обеими руками и, вытянув их, в такт словам затрясла то вверх, то вниз.
– Ну как ты можешь одновременно быть и милым, и язвительным? Друг мой мерзкий!
– Разве одновременно? Последовательно, на то и расчёт, – не без кокетства ответил он и посерьёзнел. – Если в субботу работаешь, я уговорю начальство тебя отпустить. Мне необходимо сопровождение. У меня есть средства, которые нужно вложить как можно скорее и как можно тише. Я уже присмотрел одно полотно XVII века. Мои интересы представляет агент, но мне лучше присутствовать. Во-первых, чтобы быть в нём уверенным, во-вторых, чтобы меня не заподозрили. Приобретения отслеживаются не только властями, но и мошенниками, а я не хочу, чтобы за мной охотились ни те, ни другие.
Буквально подпрыгнув от ужаса, я почти набросилась на Виктора.
– Откуда у тебя деньжищи?! Ты что, кого-то из своих престарелых поклонниц ограбил? Или ты…
Виктор сдержанно кашлянул в кулак.
– Нет, конечно. Просто оказал пустяковую услугу, за которую неплохо отблагодарили.
– Интимную, что ли? – процедила я для конспирации. – Тебе правда столько платят? Согрешил раз – и можно скупать антикварные полотна? Боюсь даже спрашивать, что ты делаешь и как именно. Вознося в лазурь небес на золотых облаках, будто любвеобильный Кришна?
Он вопросительно сморщил брови и улыбнулся, не то что не обидевшись, а, похоже, приняв мои слова за неописуемый комплимент.
– Услуги медика порой гораздо более интимны, чем просто интимные. Любовь купить легко, а здоровье – только если очень повезёт. А иногда если везёт пациенту, то везёт и врачу.

@темы: Роман, Эмма

23:53 

lock Доступ к записи ограничен

Voient ton triomphe et notre gloire!
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL

ArS LONga

главная